упорекс
Я завела акк на да и теперь могу счастливо не ебаться больше с дайревскими ограничениями на размер.
Ура.
Нижеследующее два года назад писалось и кривовато, а ещё там Сьюзи уже родила

- У тебя... ребёнок?
Ева застыла, разглядывая... разглядывая их обоих.
Чашку до рта она так и не донесла.
- Поставь, если передумала пить, - предложила Сьюзи.
Потом улыбнулась:
- Ага. Ребёнок. Жутко, правда?
Где-то в её голосе скользнула тонкая, острая насмешка. Незаметная, как юная медуза: желейно-прозрачная, смертельно-ядовитая.
А Еву вдруг одолело душное, лихорадочное любопытство. Она медленно поднялась с табуретки, обошла стол, трогая кончиками пальцев цветастую тяжёлую скатерть.
Сьюзи продолжала улыбаться, глядя в сторону. Одними губами.
Так улыбалась бы юная медуза, живая студенистая смерть, будь у неё рот.
Ева замерла рядом с ней.
Ребёнок не был похож на Сьюзи ничем. Рыжие жидкие волосы на голове, странно-крупные для ребёнка черты лица, блёклые голубые глаза. По левой щеке расползалась огромная бурая родинка, которую Ева сначала приняла за корку запёкшейся крови.
Она потянулась потрогать её.
В этом жесте не было ничего робкого.
Никакого трепета.
Только любопытство, такое, что больше походило на жадность. Кончики пальцев жгло фантомным чувством прикосновения, и это дразнило, разжигало что-то внутри. Что-то, замешанное на инстинктах и природной несдержанности.
Сьюзи коротко и больно шлёпнула её по руке.
Ева зашипела, отдёрнула ладонь - и встретилась со Сьюзи взглядом. Больше никакой улыбки на её лице не было. Даже намёка на улыбку - не было.
- Разглядывай, сколько хочешь, - ровно сказала Сьюзи, - трогать нельзя.
Ева зло выплюнула:
- Когда ты стала курицей-наседкой?
- Когда ты утратила остатки такта, Ева? - улыбка вернулась.
Не на лицо, но в голос.
Ева прикрыла глаза на пару мгновений, унимая себя, вдохнула и выдохнула.
Извиняться не хотелось, да и смысла, кажется, не было.
Она пододвинула табуретку к Сьюзи почти вплотную, быстро глотнула чаю - через секунду обнаружила, что из чужой чашки (Сьюзи возвела глаза к потолку) (похоже, она решила, что это демонстрация).
Подумала - какая разница. И принялась греть об неё руки.
Помолчали.
- Страшный он у тебя, - заметила Ева.
Ребёнок молча дёргал Сьюзи за волосы, сосредоточенный и тихий.
- Ничего, - Сьюзи отобрала у неё чашку, - зато яркий. Сладких красавчиков пруд пруди, а этот пусть вырастет обаятельным уродом. Должно же быть какое-то разнообразие.
- А зовут как? - ей правда было интересно.
Когда Ева бежала от пропасти, что их разделяла, она не знала Сьюзи. Не знала она её и сейчас, но ей будто бы показали крошечный кусочек какой-то другой жизни. Другого цвета, с другими правилами, другими вещами. Дело было не в ребёнке, а в чём-то другом, неуловимом: другой ритм. Мир Сьюзи дышал и жил иначе, чем Евин. Иначе, чем Ева представляла раньше.
Это было как под песочницей обнаружить заброшенные катакомбы.
Как нырнуть в лягушатнике, а вынырнуть - посреди Тихого океана.
- Эб. И знаешь, ему пора бы поесть
Сьюзи положила ребёнка прямо на стол - тот остался таким же тихим, каким и был. Теперь он смотрел в потолок - но не пялился бессмысленно. В его взгляде было что-то от кошки, которая долго, долго наблюдает за чем-то в пустом углу - а потом шипит, и кричит, и бросается на эту пустоту.
Еве хотелось потрогать и подержать его.
Еве хотелось не подходить к нему никогда.
Сьюзи расстёгнула блузку и бюстгальтер с таким спокойствием, будто знала Еву тысячу лет.
- Хочешь, иди в комнату и подожди меня там, - рассеяно сказала она, снова беря Эба на руки.
- Я буду здесь.
Ева опять взяла кружку Сьюзи, уже пустую - ей хотелось держать что-то в руках. Остывшие белые бока холодили ладони.
Ева смотрела во все глаза.
Как Эб послушно обхватывает губами набухший тёмный сосок, без жадности и без сопротивления, и закрывает глаза, и его пухлая ладонь лежит между грудей Сьюзи, расслабленная, будто у мёртвого. Маленькие дети всё время что-то хватают, но Эб был почти противоестественным воплощением послушания.
Будто его загипнотизировали и сказали: не доставляй матери проблем. Сказали на внутриутробном, булькающем наречии, потому что человеческого языка он пока не мог понимать.
Сьюзи оторвала его от груди, переложила на другую руку и ткнула в губы другим соском.
С оставленного скатилась морковно-оранжевая капля.
Как будто в молоке Сьюзи размешали стакан концентрированного апельсинового сока.
- Оранжевое молоко, - прошептала Ева.
Что-то внутри сопротивлялось тому, что она видит. Не принимало, не понимало - в ней ожил искажённый, перекрученный отголосок чувства, принесённого первым появлением Тхе.
Пахло мылом и ливнем - никто так и не потрудился закрыть распахнутые окна.
Сьюзи подхватила каплю пальцем и слизнула.
- Смертельно ядовитое, - отозвалась серьёзно.
Ева молча смотрела на неё. Конечно, было какое-то обьяснение. Наверняка молоко оранжевого цвета - норма. Господи, да чёртовы бегемотихи выкамливают своё серое беспомощное потомство розовым!
Ева подумала, что не хочет этого знать.
Как и многих других вещей.
Она мечтала думать, что фокусник пилит помощниц пополам, а потом собирает.
Она мечтала думать, что
Она не хотела знать, как называется то, из-за чего она видит и слышит Тхе, а потом выплёвывает в раковину мёртвых пчёл.
И Ева не хотела знать, отчего молоко Сьюзи - оранжевое.
Ей нравилось ловить чувство нереальности, захватившее её - сейчас безопасное, не требующее проявления агрессии. Вздумай Сьюзи объяснять ей что-то, Ева заткнула бы её рот.
Эб казался спящим.
Его кожа была такой тонкой и бледной, что казалась голубоватой. Как будто Сьюзи выкармливала маленького инопланетного захватчика.
Уродливого. Рыжего. Послушного.
"А потом они вырастают, и делают, как ты" - Ева так и не поняла, сказал это Тхе откуда-то издалека или её внутренний голос.
Оранжевое молоко.
Ева думала - возможно, Сьюзи и есть инопланетный захватчик.
Оранжевое.
Да будь у Сьюзи первосортная нефть в груди, это не оказало бы такого эффекта.
У Евы не было чувства юмора, не было чуткости, такта и стеснения.
Она подалась вперёд и сказала:
- Я хочу попробовать.

Eve and Susie by Soporex on DeviantArt